Шоа (1985)

Лодки медленно скользят по тихой воде. Поля вокруг Треблинки зелёные и мирные. Человек говорит, он был там. Голос ровный, почти будничный. Он вспоминает запах, цвет неба, как пахло от одежды, которую снимали. Клод Ланцманн не показывает архивов. Только лица тех, кто выжил. И тех, кто помогал убивать: бывших нацистов он снимает тайком, они согласны только на звук. Каждая деталь выспрошена, сложена к следующей. Девять с половиной часов без единого кадра хроники. Вопросы простые: «А что вы делали потом?», «А куда делись вещи?». Собеседники говорят, и постепенно из частей складывается целое. Но целое не укладывается в голове. Один из бывших эсэсовцев всё объясняет: «Это была работа». Выживший замолкает на полуслове. Ланцманн не утешает. Он едет в современную Польшу, в современную Германию. Спрашивает прохожих на улице, что они думают о евреях. И слышит в ответ то, что слышали тогда. Фильм не заканчивается. Только тишина на чёрном экране. И вопрос, который никто не задал вслух: как жить с этим знанием.