Пугало (1 сезон)

Фермер Ким Сокджу меняет порвавшуюся мешковину на новом пугале — куртка от старого военного бушлата, шапка-ушанка, лицо из выцветшего полиэтиленового пакета. Ставит его в конце рисового поля за домом, у самого оврага, где в прошлом году соседский пёс нашёл следы кабана. Дочь Чжиюн, восьми лет, каждое утро цепляет на палку пугала старую погремушку из-под детского питания, чтобы птицы боялись. Но на третью ночь Сокджу просыпается в 4:15 оттого, что скрипит пластик за окном — пугало стоит прямо под навесом, в метре от кухонной двери. Он выходит босиком, чувствует, что роса ещё не выпала, а подошвы уже мокрые. Пугало пахнет сырой землёй и чужим потом. Сокджу переставляет его обратно, замечает: на горловине бушлата прилип кусочек синтетической нитки — не от его штопки, а от чьей-то зелёной формы.

Днём в дом заходит соседка Пак Мисок, продаёт овощи на рынке в Пусане. Пьёт растворимый кофе, говорит, что у неё из сарая пропали грабли и алюминиевая миска. Сокджу молчит, мысленно перебирает хозяйство — ничего не пропадало, но ведро для корма курам стоит не на месте, дверца клетки открыта нараспашку, хотя он точно запирал. Чжиюн за обедом бросает ложку: «Папа, а Пугало приходило ночью ко мне в комнату?» — «Нет», — отвечает Сокджу сухо, но вспоминает, как закрывал её окно в 11 вечера, а в 6 утра створка была открыта. На следующий день находит в кармане своих рабочих штанов мокрую горсть рисовой шелухи и чью-то детскую резинку для волос — синюю, в яблоках. Чжиюн говорит, что такой у неё не было. Вечером Мисок звонит, её голос дрожит: у неё на кухонном столе, рядом с солонкой, лежит её пакет для покупок с базара — сверху надорван так, будто кто-то заглянул внутрь, но ничего не взял. Сокджу идёт в сарай за фонарём, видит у порога пугало — оно снова стоит там, где не должно быть. Шапка съехала набок, из-под полиэтиленового лица торчит прядка слипшихся чёрных волос — не синтетика, настоящие. Он физически чувствует запах: сырая мешковина, дешёвый шампунь, застарелый дым костра. Пытается выдернуть пугало из земли, но оно держится крепко, словно корни пустило. Чжиюн выбегает на крыльцо, кричит: «Не трогай! Оно приходит, когда я вижу во сне маму!» — мать умерла два года назад, этот разговор они не поднимали. Сокджу всё-таки выдирает шест, бросает пугало в тачку, отвозит на пустырь за старым мостом. Возвращается в 2 ночи, ложится. В 3:30 слышит, как в детской скрипит половица, потом звук, будто мокрые ботинки шаркают по линолеуму, и голос — тихий, сиплый, как у человека с пересохшим горлом: «Сокджу, на рынке сегодня не было молока, я посмотрю в холодильнике».