Шоу Эйхмана (2015)

Вильнюс, осень 1942-го. Шимон Генс, бывший театральный актёр из Варшавы, теперь моет полы в административном корпусе гетто. Однажды утром на улицу Рудницкой въезжает чёрный «Опель». Из него выходит оберштурмфюрер Франц Кремер. Он тащит за собой мешок с бумагами — там сценарии, которые, по словам Кремера, «нужно поставить, чтобы поднять дух войск». Генсу приказывают собрать труппу: слесарь Хаскель Штерн, дочь портного Зося Берман, контуженый фронтовик Йонас Мицкис. Первая репетиция — в подвале с плесенью на стенах, пахнет щами и сырой землёй. Кремер стоит в углу, перебирает чётки, командует: «Шимон, сделай так, чтобы они смеялись, иначе — поезд на Понары». Генс перелистывает сценарий — там написан фарс про немецкого коменданта, влюблённого в еврейскую певицу. Актриса Зося зажимает рот рукой, Хаскель роняет слёзы на листы. Шимон требует принести реквизит — но достают только рваную сбрую и гнилые цветы.

Первое совещание в кабинете Кремера. На столе — початая бутылка литовской самогонки, карта гетто с красными флажками. Кремер диктует правки: убрать сцену с поцелуем — «недостаточно уважительно к немецкому офицеру». Генс пытается спорить, но получает удар папкой по лицу. Кровь заливает сценарий. После репетиции Хаскель шёпотом говорит Генсу: «Ты понимаешь — это не шоу, это маскировка. Они записывают, кто смеётся, кто не смеётся». На заднем дворе театра дети разбирают из мусора старые афиши — оригинальные довоенные, Генс узнаёт свой портрет в «Трёх сестрах». Йонас подсовывает записку: «В подвале за кулисами спрятаны двое — раненый партизан из леса». Ставить комедию, когда людей вывозят в Понары? Генс решает вписать в текст тайные реплики — например, фразу про «цветущий сад за забором» как сигнал о маршруте побега. Кремер на втором просмотре встаёт, хлопает — «отлично, играйте ровно так». Но через неделю Шимон замечает: оставленный на ночь сценарий изменён — все его правки вымараны карандашом. По гетто расходятся слухи, что актёров расстреляют сразу после премьеры, чтобы не осталось свидетелей. Зося плачет за кулисами, Хаскель ломает носовую пластину — не может играть. Генс заходит к Кремеру с бутылкой подпольного бренди: «Франц, у сцены тюки с костюмами прыгают — крысы. Дайте мышей, я поставлю с ними номер». Кремер хохочет, открывает сейф: «Вот, держи томат. Сделаешь клоуна — подпишу пропуска для дверей. Нет — твои дети первыми пойдут в газ». Генс возвращается в подвал, застаёт Йонаса, штопающего рану партизану старой иглой. «Сыграем этот цирк, — говорит Генс. — Но финал я перепишу». На премьере Хаскель вместо монолога падает на колени, показывает в зал гнилой томат — точь-в-точь такой, как у Кремера. Охрана вскидывает автоматы. Зал молчит. Генс выходит на свет прожектора с детьми за спиной. Кремер срывает петлицы, выбегает — следом взрываются двери гетто. Партизаны, предупреждённые через тщательно вписанную в бриколаж строку «Мойка на Рудницкой, 7 — до корней влажно», уже заняли казармы. Через три месяца на этом месте будет братская могила для трёх актёров — не всех успели вытащить. Уцелевший Генс под жёлтым фонарём переписывает сценарий — карандашом, на обрывках военных сводок. На его столе — гнилой томат и разбитый чётки.