Одержимость (2016)

Вот набросок сюжета, без названия и года, как ты просил.

Первый кадр — не сцены города, а рука Кешава, нервно стирающая пыль с фотографии в рамке. Живет он в тесных апартаментах в Форт-Мейдо, Мумбаи. Днем он торговый агент, толкающий кондиционеры в душные офисы. Вечером — его ритуал: он записывает на диктофон «для себя» монологи голосом Сонали. Не ее настоящим голосом — он его не помнит — а тем, который она якобы издавала перед смертью. Ниша, его нынешняя жена, заходит на кухню, где он, опершись на раковину, шепчет в телефон. «Ты снова репетируешь объявления?» — спрашивает она, грызя морковку. Он вздрагивает, прячет телефон в карман халата. Ложь бытовая: «Да, клиент из Пуны просил бенгальский акцент». Он даже платит заву — чтобы та заучивала диалоги из старых фильмов, а потом он подсовывает Нише аудиокассеты с записями, выдавая за новости. Однажды Ниша находит в его столе портновскую сантиметровую ленту и засохшую гвоздику. Он говорит, что это для замеров штор, но занавески в их спальне висят криво, еще со времен ремонта.

Перелом происходит в храме Ханумана. Кешав должен был встретить там Нишу после работы, но забывает. Она находит его в два часа ночи на скамейке у выхода, с опухшими глазами и билетом на автобус до Гвалиора. «Там... там ее сари продавали на развале. Я должен был проверить, не то ли самое», — бормочет он. Ниша молча забирает у него билет, рвет, кусочки падают в лужу от протекающей трубы. Дома он не спит, просто сидит на полу в коридоре, перебирая катушки с нитками из ее старых швейных машинок. В финальной сцене он уже не прячется. Ниша застает его, когда он чистит щеткой ту самую подушку, что прятал под диваном — от нее пахнет не их кондиционером, а чем-то затхлым, старой косметикой. «Скажи мне, Кешав, ты когда-нибудь видел меня? Или ты все это время смотришь сквозь меня в то окно?» — ее голос срывается на сухой кашель. Он поднимает на нее взгляд — и впервые за сериал улыбается не через силу: «Она... она никогда не носила такие цвета. А ты — носишь. Ты — это она, но более живая. Ты можешь быть ею для меня?» — он протягивает ей тот самый выцвевший билет, склеенный скотчем. Ниша берет его, молча уходит в спальню и запирает дверь. На полу остается платок Кешава, который он обронил: внутри завязан узелок с волосами, темными, с проседью — явно не его. Звук шагов за дверью: Ниша плачет, пытаясь расчесать волосы, запутавшиеся в ее собственной однодневной одежде. Кешав, не открывая глаз, начинает напевать мелодию, которую та завучила для него из фильма «Барфи!».