Школа строгого режима (1 сезон)

Восемь утра. Спортзал школы Сёэй. Воняет потом и дешевым стиральным порошком. Новенького, Сатору Кану, вводят в строй — стрижка под ноль, белая футболка с номером 47. Он слюнявит порванную губу, молчит. Мураки, верзила с татуировкой дракона на лопатке (втирал перекись три дня, чтоб замазать), сразу толкает его плечом в шкафчике: «Ты за убийство или за кражу со взломом?». Ответ — удар локтем в солнечное сплетение. Ночью, в душевой, где плитка в трещинах, а из крана течет ржавая вода, Кану замечает, что Мидзусима (тот парень с пустыми глазами, что сидит отдельно) моет руки двадцать минут. «Оставь его, — шепчет сосед по комнате Ямада, чистя кроссовки зубной щеткой. — У него срок за четыре ножевых. Он псих, чувак». Кану харкает кровью в раковину и думает о Юки, своей девушке, которая не пришла на свидание за месяц до суда. Учитель Китано — не бьет, просто говорит шепотом. Когда класс сажает рис с карри и соевое мясо (еда безвкусная, рис переварен), Китано ставит стул напротив Кану: «Твоя мать перевела деньги. Она хочет, чтоб ты вышел через восемнадцать месяцев. Но если не сдашь нормативы по бегу, будут дисбат». Кану давится — карри слишком соленое, специально.

Вечером — построение во дворе, москиты жрут, луна светит на грязный бетон. Сатору решает валить на хрен. План дурацкий, но другого нет: подговорить Мидзусиму (потому что ему терять нечего) и Ямаду (потому что он от скуки согласится на что угодно). В субботу, во время уборки территории, Ямада отвлекает охранника—роняет ведро с тряпками, начинает махать руками, кричать, что завел в кармане паука и тот его укусил. Кану и Мидзусима ползут вдоль забора за кустами азалий. Мидзусима внезапно останавливается: «Стой. Я тебя не знаю. Ты мне ничего не должен. Зачем я с тобой?». Кану смотрит на его трясущиеся руки: «Потому что снаружи ты тоже будешь мыть руки двадцать раз на дню. А здесь — только одиннадцать». Мидзусима моргает. Они лезут через колючку (пара секунд, Кану режет ладонь о шип, кровь капает прямо на ботинок). Но за забором их ждет Китано — сидит на ящике из-под пива, держит сигарету, щурится. Тишина такая, что слышно, как у Кану стучит сердце. «Так, сопляки. Обратно шагом марш. Завтра в шесть утра — кросс три километра. Вместо отбоя будете драить туалеты третьего этажа». Ямада подбегает, запыхавшийся: «Чуваки, вы че? Я тут паука убил, а он на самом деле мертвый был. Меня чуть в карцер не упекли!». Китано тушит бычок о подошву кед: «Сатору, твоя мать сейчас в больнице. Она не говорила мне. Но я знаю. Ты хочешь увидеть ее. Для этого не надо через забор лезть. Хватит быть кретином». Кану втыкает взгляд в землю. Ржавый забор. Кровь на ладони засыхает коркой. Наутро на завтрак дают пережаренные тосты с маргарином — и Мидзусима впервые ест, не вымыв руки перед этим. Кану смотрит на него, потом на свои бинты. Ямада рядом размахивает ложкой: «Слышь, 47-й, а ты не так уж туп. Но если еще раз попрешь без меня — я лично тебе в тарелку плюну». В столовой смех. Китано стоит у входа, читает газету «Асахи», но не переворачивает страницу.