Глобальный катаклизм (2024)

Полупрозрачные вены вспухают на запястьях, когда Онни пытается натянуть резиновые перчатки. В почтовом отделении Хельсинки, куда он устроился после сокращения, — обычное утро, пахнет дешевым кофе и машинным маслом. Линнеа, его напарница, чихает в воротник свитера. «Ты видел грузовик из Йоэнсуу? — говорит она, пиная ногой термос. — Водитель приехал с утра, у него половина лица — как вареный лосось». Это был третий случай за неделю — ткань лица отслаивалась, обнажая коричневатый студень, но больной клялся, что просто обжегся щелочью. Вечером того же дня в районе Валлила разлетается новость: девяностолетняя Кертту, всю жизнь державшая угловой магазин, падает прямо у полки с хлебом. Ее рот, по описанию фельдшера, наполняется не пеной, а мелкой болотной ряской. Вонь сырая, тяжелая, как из подвала. Листья клена у подъезда Онни скручиваются прямо на глазах, сморщиваются, как старая кожа. Юсси, сосед снизу, барабанит в стену: «У тебя телевизор работает? Перестал показывать, только фиолетовые снежинки». На рассвете, когда Онни выбегает на улицу с мусорным пакетом, он видит небо — оно не серое и не синее, а будто выцветшее, словно кто-то убрал слой краски. Рыба во фьорде Палтамо, по новостям из СМИ, выплывает к берегу плотными пластами, серебристой кашей, не делая попыток уйти обратно.

Через три недели Линнеа уже не приходит на работу — у нее выпадают зубы, болят глаза; в больнице ей говорят, что это «неопределенный некроз мягких тканей» и выписывают парацетамол. Дизель-генератор в подвале сортировочного центра глохнет каждые три часа, обогреватель жужжит, но не греет. Онни перебирается к старому зданию школы в Эспоо, где, говорят, есть убежище, — по дороге он наступает на мокрый асфальт, который вдруг начинает шипеть и пузыриться, как подгоревшее масло. В подвале школы прячутся человек сорок. Главный, здоровяк в рыбацкой куртке по имени Рантанен, раздает козье молоко в картонных стаканчиках. «Не смотрите на лампы, — говорит он молодой медсестре Тиине, которая пытается зарядить телефон от автомобильного аккумулятора. — Я видел, как парень из Пори фонариком себе в глаза посветил, у него потом сетчатка отслоилась». Ночью кто-то приносит новости: слоны в зоопарке Кёркесаари начали жевать бетон, плевались крошкой, стоя на коленях. Тиина шепчет Онни: «Это распространяется. Не как радиация, не как вирус. Как будто сам воздух решает, что мы теперь — лишние». Чернозем возле озера Нууксенлахти наутро после грозы чернеет на полметра в глубину, превращаясь в маслянистую жижу, в которой, если присмотреться, плавают крошечные белые черви, похожие на рисовые зерна. Рантанен закрывает главные ворота, опрокидывает стол и ставит на него бутылку виски. «Кто выйдет — не возвращайтесь, — говорит он, не глядя ни на кого. — И не пейте воду из-под крана, там теперь не водород, а что-то другое». За окном темень без луны, и первое, что исчезает, — это тишина; ее сменяет низкий, на пол-октавы, гул, идущий прямо из-под земли, такой силы, что у Онни начинают звенеть зубы. Тиина достает из рюкзака почти севший дрон на пульте, но никто не знает, куда его отправлять — карты перестали совпадать с рельефом, GPS показывает точку в центре Ладожского озера, хотя это невозможно.