Синистер. Первое проклятие (2025)

Третий рейс «Атлантис-экспресс» за месяц — и Том Мейсон, сменный механик с больной поясницей и кучей долгов за дом в пригороде Феникса, снова тащится через пустыню к калифорнийской границе. Вагон-ресторан пахнет заветренным кофе и жжёным жиром. За стойкой Линда, пятидесятилетняя буфетчица, складывает в стопку одноразовые тарелки с рисунком, где кактус поливает ковбой. В купе номер семь, по висячей табличке — женщина с выцветшими голубыми глазами, представившаяся Сандрой. Она говорит, что везёт в саквояже старые шторы от бабушки — кружево метёт до мятого пола. Том замечает у неё под ногтями чёрную грязь, пахнущую петрушкой. Через двадцать минут после отправления на станции раздаётся звонок от диспетчера: машинист Джо, потягивая ледяной чай из термоса, сообщает, что на рельсах прошлой ночью нашли тело. Ни документов, ни обуви, только обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки, забитое чем-то маслянистым, похожим на воск. Том закуривает «Мальборо», смотрит на часы — до «розового» поворота остаётся семь миль.

В купе номер семь находят Сандру мёртвой — сидит в той же позе, только голова запрокинута, а изо рта торчит сложенная вчетверо записка с каллиграфическим текстом: *«Ты видишь тени на стенах? Они не спят»*. Линда вытирает стойку тряпкой, бормочет, что у пассажирки был «неправильный хруст в сгибе запястья», когда она брала кружку. Том пытается сорвать штору, но кружево превращается в холодный, влажный шёлк — пальцы прилипают, приходится рвать. Он вспоминает, что на вокзале в Фениксе видел у Сандры билет с номером вагона, где написано «8» карандашом, стёртым пальцем. Они обыскивают саквояж — внутри шесть стеклянных банок с мутной жидкостью и детский рисунок, на котором пони в кепке стоит у забора с колючей проволокой. Машинист Джо кричит из кабины: навигатор показывает «Север», хотя дорога уходит строго на Запад. Том выдёргивает из автомата с закусками «Сникерс», разворачивает — шоколад внутри седой, как пепел. Линда выходит из вагона с пустым ведром и не возвращается, остаётся только её фартук, распятый на поручне, с пуговицами, переливающимися как глаза сверчка.