Аккомпаниатор (2019)

Рубен, глухой парнишка, моет полы в похоронном бюро отца — пахнет хвоей и формалином, половицы скрипят под тряпкой. Он не слышит, как стучат молотки гробовщика, но чувствует вибрацию в руках. Новый гробовщик, Хилл, вечно ворчит — "Ты, малолетка, полы не три, а корчуй", — бросает он через плечо, меряя длину дубового ящика. Рубен кивает, хотя слышит только гул в костях.

Однажды ночью, спускаясь в хранилище тел за забытой книгой заказов, он натыкается на свет отцовской лампы. В углу стоит раскрытый гроб, а в нем — старуха в синем платье, сжимающая четки. Пальцы у нее шевелятся — Рубен видит движение, хотя врач зафиксировал смерть пять часов назад. Он подходит ближе, смаргивая пыль. Бабка открывает глаза — бельма, никакого зрачка. Она сипит еле слышно, но Рубен читает по губам: "Они забыли. Скажи Хиллу — пусть вернёт".

Утром Хилл и отец запираются в кабинете. Слышно, как Хилл стучит кулаком по столу: "Я не буду ставить дешевый медный гроб для той, кто заказала дуб!" Рубен, стоя под дверью, выцарапывает на стене слово "Дуб". Отец вылетает из кабинета с пунцовой физиономией, хватает его за ухо и тащит смотреть на протечку в подвале — надо чистить канализацию. Воняет оттуда сырой землей и старыми цветами.

Вечером, когда все расходятся, Рубен пробирается в хранилище. Бабка сидит на стуле, сложив руки на коленях. "Украл он, — говорит она, не шевеля губами, голос просто звучит в ушах у Рубена. — Не дуб, так хоть латунь. А свечи экономит, жадина". Рубен достает из кармана свечной огарок — с предыдущих похорон, ставит в подсвечник. Чиркает спичкой. Пламя колышется, и бабка вдруг становится плотнее, почти живая. "Вот так вот лучше", — говорит она.

На следующий день Хилл замечает пропажу свечей. Он лупит Рубена по спине резиновым шлангом — не больно, но обидно. "Подвал запрем, — шипит он, — сиди с утопленниками, если свечки так любишь". Но Рубен не боится. Он находит старый аккордеон в мусорке на заднем дворе, вытирает пыль рукавом. У аккордеона сломана одна клавиша, но меха живы.

Ночью, сидя на пустом гробу, он растягивает меха. Звук — скрипучий, похожий на кашель старого баржевого мотора. И вдруг — отклик: из угла, где стоят пустые банки из-под твила, начинает звучать то же, но чище. Бабка стоит рядом, и её губы шевелятся в такт. "Это называется — неаккуратно, — говорит она. — У тебя левая рука запаздывает". Она подходит, кладет свои ледяные, твердые как камень пальцы поверх его: "Давай сначала".

Рубен играет, а она заставляет его повторять один такт по десять раз, пока пальцы не немеют. На стеклах подвала выступает иней. Бабка качает головой: "Хилл всё равно продаст мое тело дешевле. Но ты, мальчик, будешь играть". И он играет, хотя пальцы уже синие и кровь не слушается. Свечи гаснут сами собой, но видно и в темноте — бабка светится голубоватым, как гнилушки в лесу. Из коридора доносится грохот — это Хилл проверяет замки на дверях. Рубен замолкает. Бабка исчезает. Остается только запах воска и ладана, и мокрый след на полу от её синего платья.