Токсичная свадьба (2024)

Каир. Дуплекс в Мадинат-Наср. Надя, двадцать восемь лет, дизайнер интерьеров, красит стены спальни в пыльно-розовый — сама, валиком, хотя завтра свадьба. Жених Карим, тридцать пять, владелец сети химчисток, привозит ей на подпись брачный контракт. Не шариковую ручку — капиллярную, гелевую, черную, так он сказал. «Дополнительный пункт шестой, любовь моя: любые совместно нажитые за время брака долги, включая кредит на бизнес, взыскиваются только с моего паспорта». Надя курит на балконе, хотя бросила полгода назад. Лифт в подъезде застрял между этажами — слесарь Хасан матерится, перекусывает трос. Соседка сверху, Умм Али, стучит шваброй в пол: «Весь дом на ушах, у девчонки же никах завтра!» Карим уезжает на «БМВ», забыв в прихожей папку с выпиской из банка. Надя пролистывает её, пока курит. Сумма перевода на имя «Дина, гинеколог»: двенадцать тысяч египетских фунтов за последний месяц. Она не говорит ему ни слова. Вместо этого едет в клинику в районе Аббасия, сидит в очереди до восьми вечера, смотрит, как женщина в никабе кормит грудью ребёнка, а второй мальчик, лет пяти, спит у неё на коленях, сжимая пластмассовый автомат.

Свадебная неделя. Деревня в провинции Эль-Мансура, дом родителей Карима. Половицы скрипят, пахнет керосином и бараньим жиром. Мать Карима, Умм Хасан, лично пересчитывает приданое: двадцать четыре золотых браслета, семь комплектов постельного белья, китайский сервиз. «Почему чашки поштучно? — кричит она соседке в приоткрытую дверь. — Где чайные пары?» Надя стоит в дверях, платье белое, с кринолином — в автобусе по дороге из Каира оно помялось. Карим пьёт чай с мужчинами во дворе, хохочет. Умм Хасан шепчет Наде: «Умри — не возвращайся к матери. Здесь твой дом». Ночью Надя подслушивает разговор: её муж кому-то звонит из туалета, голос сдавленный. «Не приезжай, Дина. Я решу. Послезавтра». Она шарит в его пиджаке — находит рецепт на цитрат кломифена. Сноха за стеной, Фатима, восемнадцати лет, беременная четвертым, кормит её хлебом с тахиной в шесть утра. «Бери, пока свекровь не видит. Каждый кусок считает. А твой Карим — врун. Гази корову моему мужу продал — та через неделю сдохла». В день санитарного обряда, хаммама, Надя сбрасывает фату в колодец. Стоит босиком на глиняном полу. «Я не вернусь в Каир простой. Я вернусь, когда разведусь». Свекровь орёт через двор, зовёт Карима. Надя не оборачивается. Забирает из чемодана только паспорт и пачку сигарет, забывает туфли. Соседский мальчишка Мустафа бежит за ней до шоссе, кричит, что дядя Карим перерезал шланги тормозов в её мамином «Рено». Она голосует на трассе. Грузовик, полный арбузов, тормозит. Водитель, седой, в футболке с Микки-Маусом, спрашивает: «Куда, невеста?» Надя садится. «В Каир. И вот, — кладет триста фунтов на приборную панель, — включи радио, музыка играет плохая — переключи на новости». На заднем сиденье арбуз трескается пополам. Внутри спелая, красная мякоть, но с черной гнильцой у корки.