Женщине шестьдесят девять, и в её деревне это возраст, когда пора уходить. Не потому, что она больна или слаба: просто лишний рот в голодные времена - непозволительная роскошь для общины. Орин сама настаивает на ритуале, хотя её сын не готов нести мать на гору Нараяма. Она находит невестку для младшего сына, проверяет, что у старшего всё в порядке, и методично готовится к последнему подъёму. В японской деревне XIX века традиция сильнее привязанностей: стариков уносят на склон и оставляют там
В кадре суровые будни господина Огаты, производителя малобюджетного порно и иногда сутенёра. Его жизнь полна забот: он вынужден искать технику, подбирать исполнителей и уворачиваться от полиции, якудзы и общественного мнения. Но это далеко не все его проблемы. Огате приходится содержать полубезумную вдову с её взрослыми, эгоистичными и алчными детьми, которые постоянно требуют денег и внимания. Несмотря на все трудности, Огата живёт по собственной философии и не видит ничего зазорного в своей
Япония 1962 года. В храме, где стены хранят последние росписи великого мастера, появляется его наложница. Настоятель принимает её в обитель вместе с картинами - и теперь за ними обоими наблюдает молодой послушник. Красота женщины оказывается такой же живой и тревожной, как образы на фресках. Послушник видит, как настоятель, давший обет, всё больше привязывается к той, кого должен был лишь приютить. Тишина храма наполняется напряжением: один нарушает устои, другой теряет невинность взгляда.
Япония середины шестидесятых. Учитель Вакизака убивает насильника своей студентки Шоко. Он любит её, но беден и не может на ней жениться. Чиновник Хаяма становится свидетелем расправы и, шантажируя учителя молчанием, заставляет его спрятать украденные у компании деньги. Хаяма попадает в тюрьму. Шоко выходит замуж за ровню. Вакизака остаётся один с чужим чемоданом денег и решением, которое он называет «удовольствия плоти». В течение года он будет тратить краденое на женщин, похожих на Шоко: одну
Эдо, 1841 год. Реформы нового правителя Мидзуно Тадакуни перекраивают город под железные скрижали морали: закрыты театры, запрещены азартные игры и публичные дома. Те, кто кормился этим промыслом, выброшены на улицу без средств к существованию. Несколько таких людей, загнанных законом в положение маргиналов, пересекаются в общей беде. Их объединяет не идея, а отчаяние. Каждый потерял свой заработок, свой привычный мир, своё место в городе. Протест рождается из пустого желудка и злости на то,