Повседневная жизнь в Синьчуане (1 сезон)

Солнце встало мутным бельмом над рисовыми террасами, когда Ли Чан уже стоял по щиколотку в жиже. Сосед Чжан Юн, скручивая цигарку, крикнул ему через межу: «Чан, глянь, жуки снова твою рассаду жрут!». Чан сплюнул — табак сегодня горчил. Он вытащил из грязи увядший росток, стряхнул с него тлю на ладонь и размазал по штанине. В одиннадцать, когда бетонная дорога начала плавиться, Чан пошел перекусить — мать оставила на подоконнике общей кухни миску с холодной лапшой и крутым яйцом. Чан сидел на корточках у порога, глядя, как дети соседей гоняют обруч по пыльной улочке; третий парень, Лао Фу, выволок во двор старый диван и уснул прямо на нем, накрыв лицо соломенной шляпой. «Опять с утра бухает», — буркнул Чан, ни к кому не обращаясь, и запил лапшу чаем из жестяной кружки.

Вечером, когда жара спала, на бетонной площадке перед магазином собрались мужики. Чжан Юн принес стопку граненых стаканов и початую бутылку байцзю. Говорили о том, что скоро начнут резать дорогу — цемент повезут за полцены. Чан сидел молча, счищая грязь из-под ногтей складным ножом. Его племянник Сяо-Вэй бегал вокруг стола с куском проволоки и пищал, изображая мотоцикл. «Заткнись ты или иди матери помоги!» — рявкнул Чан, но мальчишка только убежал за угол, где через минуту начал тявкать на бродячую собаку. Уже в полной темноте Чан вернулся в дом, включил вентилятор — лопасти задребезжали о раму, — и лег на кровать, слушая, как в соседней комнате мать перекладывает в сундук шерстяные одеяла. Мобильник пискнул: сообщение от Чжан Юна с фотографией пустого стакана и одним иероглифом «завтра».