Воскрешение (2025)

**Ли Чэнь в шесть утра уже сидел на старом пирсе, хотя рыба здесь не ловилась года два.** Он просто смотрел на мутную воду и доедал холодную паровую булочку. Возвращался домой мимо заброшенного завода «Красный рассвет», где раньше чинил станки. А потом его настигло: резкая боль в висках, падение на колени в пыль, и перед глазами — чужая память. Воспоминание о детских руках, зажигающих спичку в парижском подвале на улице Мушюар, и о голосе: «Эмиль, быстрее». Теперь этот Эмиль жил у него в голове. Ли Чэнь тыкал пальцем в сажевый налет на стене гаража, машинально выводя цифры — координаты, как позже выяснится, парижского бомбоубежища. «Ба, ты испачкался», — сказала его дочь Сяо Мэй, подавая ему тряпку. Он не отреагировал, продолжая смотреть сквозь нее.

**Он начал искать других. Нашел Лю — бывшего военного, который во сне говорил на ломаном французском и каждую ночь вскрикивал от звука сирены, которой нет.** Нашли и француженку, Софи, художницу-реставратора из Лиона, которая видела во вспышках образы шанхайских неоновых вывесок. В подвале кафе «У озера» они сравнивали записи: обрывки лиц, запах гари и лаванды, общее чувство леденящего ужаса. «Это не болезнь. Это вспоминание», — твердил Лю, разбирая и собирая свой старый армейский фонарь. За ними уже наблюдали. Человек в очках в просторном кабинете в Шанхае, мистер Вэй, просматривал досье: «Они соединяются. Ускорить процедуру изоляции. Протокол «Молчание». Ли Чэнь, пряча дрожь в руках, покупал билеты на поезд в Пекин, чтобы найти следующего «вспомнившего» — студента, видевшего во сне один и тот же узор на потолке, который оказался росписью в часовне под Парижем. Дочь Сяо Мэй сунула ему в сумку банку червей: «Для рыбалки, когда вернешься». Он понял, что не вернется.