Дом духов (1 сезон)

Каталина, ей двадцать два, снимает комнату в старом доходном доме на Калье-Компания в Сантьяго. Каждое утро она протирает подоконник, с которого осыпается труха — здание строили на известняке, он крошится от влажности. Соседка снизу, сеньора Лилиана, жалуется на шум: «Твоя стиральная машина бьёт меня по потолку, Нина, я слышу, как у тебя горит лампочка». На самом деле машинка сломана, Каталина стирает в тазу с порошком «Универсал», развешивает бельё во дворе, где сохнет только плесень. Однажды, ковыряя щель между плинтусом и стеной, чтобы заткнуть её газетой, Каталина находит камень — синеватый, с белыми прожилками как разорванная раковина. Она кладёт его на тумбочку, забывает. Ночью просыпается от того, что камень вибрирует, и по штукатурке ползёт тень, не принадлежащая ни одному источнику света. Тень складывается в фигуру женщины, та говорит голосом, похожим на скрип несмазанных петель: «Ты взяла ключ. Теперь спи с ним под подушкой».

На следующий день камень меняет цвет — становится тёплым, янтарным, пульсирует в такт пульсу на запястье. Каталина идёт на Пласа-де-Армас, встречается с Эстебаном, бывшим однокурсником по архитектурному факультету, теперь он подрабатывает чертёжником в муниципалитете. Она показывает камень. Эстебан, жуя эмпанаду с сыром, бросает: «Это лапис-лазурь, но в Чили его нет. Может, с неба упал». В этот момент пыльца с акаций, что растут вдоль площади, вспыхивает фиолетовым. Каталина видит сквозь неё контуры другого дома — того же, но выстроенного задом наперёд, со сломанными дверьми и окнами, полными углей. Эстебан не видит, только жуёт и говорит, что у него зубы сводит от холода, хотя стоит +30. Каталина режет палец о край камня, и её отражение в витрине магазина "Фалабелья" начинает жить своей жизнью: машет рукой, открывает рот, беззвучно произносит: «Третья дверь, ты пропустила третью дверь». Вечером Каталина возвращается в дом, обходит все три этажа — на лестничной клетке второго этажа намалёвано детской рукой «Альтаграсия, 1846». Под слоем краски она нащупывает ногтем щель, пахнущую сандалом и металлической стружкой. Камень пульсирует так сильно, что из стен сыплется песок, и из-под обоев начинают расти чёрные стебли. В углу её комнаты открывается проём — не дверь, а след от удара кулаком по воздуху. Оттуда тянет горелой кукурузой и сыростью склепа. Каталина зачем-то снимает тапки, идёт босиком, наступает на обломки ракушек — они хрустят как снег, хотя в Чили снега не бывает. В проёме её встречает та самая женщина из тени, но теперь у неё лицо соседки Лилианы, только с выколотыми глазами, и она протягивает Каталине керосиновую лампу: «Зажги, и увидишь, кто жил в твоих стенах до того, как ты родилась». Каталина зажигает, и пламя становится зелёным, освещая коридор, полный высохших тел в одежде 40-х годов — и все они шевелят губами в такт пульсу камня. Эстебан вместо помощи присылает смску: «Камни нужно поливать. Утром. Кока-колой. Проверь». Каталина выливает колу на порог, и тело Лилианы начинает смеяться — её рот разлезается до ушей, и оттуда падают бумажные пакетики с семенами. На обёртке написано от руки: «Эспино. Сажать не глубже локтя. Поливать кровью новолуния». На последнем кадре Каталина стоит во дворе, подвешенная за пояс на бельевой верёвке, палец всё ещё кровоточит, она сажает семена в банку из-под майонеза — и её пылевые фигуры, идущие по авенида-Бернардо-О'Хиггинс в час пик, уже оборачиваются, все до одной, и смотрят на неё, и у каждой в груди торчит синий камень.