Топор. 1944 (1 сезон)

Егор — до войны актёр второго плана в ленинградском ТЮЗе, прозвище «Топор» получил не за жестокость, а за фамилию — Топорков. Лето 44-го, разведвзвод 8-й роты стоит в брошенной деревне под Колпино. Комбат майор Воронцов приказывает взять «языка» из 126-й пехотной дивизии, той, что засела в соседнем лесочке у разбитого кирпичного завода. Егор лежит в воронке от авиабомбы, воняет сырой золой и мокрым торфом. Рядом Семёныч, старый сапёр с Волховского фронта, перебирает толовые шашки — но у него зуб болит, весь день щеку перевязывает грязным бинтом. Егор смотрит в немецкую оптику (трофейный «Герц», линзы запотели от дождя): у немцев, похоже, смена караула — один солдат, в мятой пилотке, вынес ведро, вылил воду прямо у дота. Семёныч говорит: «Глянь, Егор, у их вонь из кухни на ветер тянет, гречку с тушёнкой варят, а у нас сухари мочим». Ночью идут за языком — нейтралка шириной метров двести, вся перекопана траншеями, кое-где из земли торчат рельсы, заржавевшие с зимы. Егор ползёт, локоть утопает в жиже, трава крапивой жжёт шею. Останавливается у немецкого бруствера, слышит, как внутри кто-то по-русски закуривает — матом кроет нехватку махорки. Оказалось, перебежчик, какой-то отставший от обоза, лет двадцати, зовут Коля, из-под Великих Лук.

Коля рассказывает, что их полк держат в резерве, а он сбежал, потому что фрицы заставили его разгружать снаряды без рукавиц — «на руках кожа слезла, видеть не мог». Воронцов приказывает тащить его в штаб для проверки, но тот просит воды — губы потрескались, в кармане валяется огрызок чёрствого хлеба, завёрнутый в тряпку. На рассвете немцы начинают артналёт — бьют из шестиствольных миномётов, осколки визжат, перепахивают огород, где ещё с прошлого года остались неубранные гнилые кабаны. Взрывом заваливает землянку связистов, гибнет радист с позывным «Колокольчик», парнишка с Охты, у которого в кисете хранился материнский засушенный василёк. Егор вместе с Семёнычем откапывают тела — у радиостанции осколком срезало наушники, провода болтаются в грязи. Приходит приказ: прорываться к деревне Усть-Рудица через заболоченный луг, где стоят дощатые мостки — их частично разбило. Когда бегут, Егор замечает у брошенной телеги (колёса в грязи по ступицу) солдатскую флягу, немецкую, алюминиевую, поднимает — внутри плещется спирт пополам с водой. Семёныч вырывает флягу: «Не пей, отравлена, они там всё травят». Оказывается, Семёныч сам отлил туда самогон из своей баклажки, чтобы Егор не сорвался. К вечеру входят в Усть-Рудицу — дома почернели, на единственной улице валяется дохлая лошадь, раздутая, от неё несёт сладковатой тухлятиной мешаясь с дымом от тлеющих торфяников. Воронцов приказывает ставить пулемёт в избе с выбитой крышей, на втором этаже — оттуда видна лесопилка. Егор чистит «Максим», заедает с заворотами ленты, набивает новую патронами из цинка, который тащили на себе от самого Колпино. Когда открывает дверь на веранду, чтобы проветрить — видит у забора, в крапиве, труп немецкого фельдфебеля в мундире с оторванным рукавом. Рядом рассыпан табак, карманные часы — «Тиссо» с треснутым стеклом — приказывает Семёнычу: «забери часы, отдашь связистам, а табак не бери, там чёрт-те что».

Сражение за лесопилку — четыре часа. Егор стреляет длинными очередями, пока ствол не начинает менять цвет — синеет от жара. Он видит, как с чердака соседнего дома немец (в расстёгнутом кителе, без ремня — то ли только проснулся, то ли ранен) швыряет «колотушку» в тень, где сидит Коля — перебежчик из-под Великих Лук. Коля, не успев увернуться, хватает гранату голыми руками, но та разрывается у него в пальцах — осколки вспарывают ему живот, он падает лицом в горку золы и битого кирпича, кричит: «Мама, я не хотел...». Егор спускается вниз — пол ходуном ходит от близких разрывов. Он снимает с Коли разгрузочный пояс (отбирали, когда вели), в кармане находит отцовское письмо, размокшее от пота: «Колька, как вернёшься, прибей крыльцо. Мать». Егор перевязывает Семёнычу плечо (того царапнуло доской, выбитой взрывом), а Воронцов по рации орёт: «Топорков, у тебя три патрона осталось, снимай фрица с колокольни, он миномёт корректирует». Егор берёт немецкую винтовку с оптикой — у разбитого амбара, где пахнет мочой и старой коноплёй — и забирается на сломанный клён. Липкие листья лезут в глаза, ветка хрустит, а ствол у самого уха пробивает пуля — попахивает нагретым металлом и гарью. Он целится в колокольню — видит каску, плечи, чей-то локотник выставлен — жмёт на спуск, и немца скидывает назад, как мешок. После боя в трофейной фляге у Семёныча ещё остаётся пара глотков, Егор пьёт, морщится от вкуса меди и спирта, садится на разбитое крыльцо, смотрит на дым над лесом и молчит.